Никифор Акакиевич тоже иногда очень даже запросто мог блеснуть смелостью и оригинальностью инновационных решений.

А самое ценное заключалось в том, что Никифору Акакиевичу вполне хватало личной силы для того, чтобы эти смелые инновации без труда воплощались в реальной жизни.

Поэтому узнав о том, что некий чиновник очень высокого ранга счёл возможным разрешить огромное количество проблем, десятилетиями накапливавшихся в одной государственной структуре и вокруг неё, с помощью простого переименования, Никифор Акакиевич тоже решил испытать себя в этом многотрудном деле.

Начал Никифор Акакиевич с несложного, по его мнению, переименования. Вышел в огород и во всеуслышание огласил закон о божьих коровках, согласно которому отныне все колорадские жуки должны были именоваться букашками семиточечными, сиречь божьими коровками.

Этот законотворческий порыв, конечно же, потребовал немалых финансовых вложений. На одно только перекрашивание ушло не меньше трети бюджета.

Естественно, что колорады не перестали жрать картошку. Зато, прикрываясь новым законом, они охотно расширили сферу своих интересов и стали активно доить тлю, нагло вытеснив из этого бизнеса трудяг муравьёв.

Но Никифор Акакиевич видел теперь только божьих коровок и, вдохновлённый своим успехом, решил взяться за давно докучавших ему комаров, переименовав их в пчёл.

Комары, естественно, потребовали бюджетных средств на реорганизацию и постройку ульев нового типа. Мёда это, вопреки ожиданиям Никифора Акакиевича, не прибавило, но комары стали теперь действовать целыми роями. На вполне законных основаниях, надо заметить. А пчёлы, уволенные в ходе реформы, куда-то исчезли.

Никифор Акакиевич же, желая отблагодарить высокопоставленного чиновника за инновационную идею, прошествовал в дальний угол садово-огородного участка с трёхлитровой банкой, зашёл в деревянное строение работы неизвестного архитектора, зачерпнул там сами понимаете чего и, переименовав зачерпнутое в чёрную икру, отправил переименованное посылкой.

Эх, дошла бы посылочка…

Никифор Акакиевич очень любил гулять по перилам мостов.

Бывало, как увидит какой-нибудь мостик, так и зальется счастливым смехом, захлопает в ладоши от радости, вспрыгнет на перила, и ну давай прохаживатся по ним туда-сюда. Пройдет с одного берега на другой, спрыгнет, перебежит на другую сторону моста, опять вскочит на перила и обратно гуляет. И так раз несколько, пока не надоест.

Только в том городе, где жил Никифор Акакиевич было мало мостов – всего два. И Никифор Акакиевич, понятное дело, давным-давно не по разу их прошел. Даже спиной вперед. Даже с закрытыми глазами. Даже вприпрыжку и на одной ножке. В общем, довольно скоро наскучило Никифору Акакиевичу отсутствие разнообразия в той части его безмятежного бытия, которая касалась прогулок по перилам мостов. И стала эта самая часть его бытия не такая уж и безмятежная. Стал нервным Никифор Акакиевич, раздражался без видимых причин, гневался и стал вредный.

Тогда друзья и знакомые, желая хоть на какое-то время избавиться от ставшего совершенно невыносимым Никифора Акакиевича, собрали немножко денег и купили ему билет в один конец до города Ленинграда.

Они бы и подальше его отправили, но денег только на ббббббббилет до Питера хватило, такая вот незадача.

А Никифор Акакиевич, приехав в славный город, был приятно удивлен и обрадован наличием и количеством мостов, и в первый же день отправился гулять. К вечеру от его мерзкого настроения не осталось и следа, Никифор Акакиевич

Ббыл не просто рад и доволен, он блаженствовал! Столько новых нехоженых мостов сразу!

Уже далеко за полночь, предвкушая завтрашний, наверняка не менее расчудесный день, Никифор Акакиевич

Решил напоследок пройтись по еще одному замечательному мостику – широкому и длинному. Вскочив на перила и заложив руки за спину, он степенно двинулся на противоположный берег. Пройдя до конца перил, он, как обычно, спрыгнул, быстренько перебежал на другую сторону моста, снова заскочил на перила и отправился в обратном направлении. Только идти ему почему-то стало немножко труднее, а через несколько шагов Никифор Акакиевич

Почему-то поскользнулся и – о, Боже! Такого с ним давно не случалось! – упал прямо на мост.

Никифор Акакиевич

чуточку расстроился, но мелкая неудача не смутила его, к тому же он не мог оставить непройденным этот великолепнейший мостик. Поэтому Никифор Акакиевич

Снова лихо вскочил на перила и двинулся дальше.

Но идти ему не стало легче, даже наоборот. Труднее стало идти почему-то. А через пару шагов Никифор Акакиевич

Опять упал! А поднявшись на ноги, обнаружил, что по непонятным причинам он оказался у самого начала перил. Однако, в этот день ничто не могло смутить Никифора Акакиевича,а к тому же он был настойчив, поэтому он снова вспрыгнул на перила и отправился на другой берег.

Но так и не дошел до него. Идти стало еще труднее, даже как будто в горку, а ветреная и легкомысленная девица Фортуна окончательно развернулась к Никифору Акакиевичу своей очаровательной попкой, вследствие чего Никифор Акакиевич полетел вверх тормашками прямо в воду…

Выплыв и выкарабкавшись на гранитную набережную,

 Отплевавшись, отсморкавшись и отдышавшись, Никифор Акакиевич обернулся на злосчастный мост – и обомлел…

Дело в том, что Никифор Акакиевич до этого момента и не подозревал о существовании разводных мостов, полагая, что мост – он и есть мост, соединяет два берега реки: на одном берегу начинается, на другом заканчивается. Ну, или наоборот – заканчивается на одном, а начинается вовсе на другом. В общем, неважно.

Важным для Никифора Акакиевича показалось то, что тот мост, по которому он начинал свой моцион на сон грядущий, был как раз такой – обыкновенный, соединяющий два берега реки. А то, что он увидел сейчас, с трудом поддавалось его разумению.

И как только Никифор Акакиевич осознал, что вместо одного моста, соединяющего два берега реки он вполне ясно видит ДВА моста, каждый из которых начинается на одном берегу, а заканчивается где-то в небе, ему стало легко и радостно.

Он благоговейно подошел к началу перил, запрыгнул на них и, преисполнившись непреклонной решимости, сосредоточенно пошел твердым шагом прямо вперед.

Так и ушел, никому ничего не сказав…

Никифор Акакиевич слыл большим любителем кельтской культуры. В особенности – тёмного пива Гиннесс, хорошего виски шотландского происхождения и много жареной свинины ещё любил Никифор Акакиевич.

Именно исходя из вышеуказанных причин никогда не мог Никифор Акакиевич обойти своим вниманием величайший праздник всех ирландских национальностей мира: день святого Патрика.

Никифор Акакиевич знал, что в этот знаменательный день, по обыкновению, зеленеет всё вокруг – даже пиво, по слухам. Сам Никифор Акакиевич никогда не видел зелёного Гиннеса, но охотно верил расхожим фразам и изо всех сил поддерживал традицию.А ещё Никифор Акакиевич, несмотря на то, что не относил себя категорично ни к одной из существующих религий, крепко зауважал католического святого за то, что тот в разгар Великого поста разрешал всякому ирландцу любой кусок мяса считать рыбой.

В общем, находилось у Никифора Акакиевича поводов отметить и попраздновать…

А ко дню святого Патрика Никифор Акакиевич начинал готовиться сильно заранее и со всей прилежностью и тщанием ему доступными. Как только вспоминал Никифор Акакиевич о том, что скоро Патрик – а происходило это с ним где-то под конец января, когда Никифор Акакиевич плавно выходил из празднования Нового года – так и начинал готовиться.

Покупал бутылок несколько (лучше восемь) шотландского виски, причём всенепременнейше в зелёных бутылках – традиция, а как же! Что же касаемо большого количества – так это чтобы не ошибиться и всё как следует распробовать и не давиться в великий праздник каким-нибудь гнусным пойлом.

Доставал Никифор Акакиевич из укромных уголков всяческие зелёные ленточки и тряпочки, скручивал из них трилистнички – ну как же, традиция, однако!

Отыскивал где-то и усердно гладил старый кусок клетчатой ткани, долженствовавший символизировать собой килт – одежду хоть и шотландскую, зато бесспорно кельтскую и традиционную.

Настраивал, в меру своих скудных способностей, волынку. Потягивал Гиннес, тоскливо взирая в окно на заснеженную улицу, кляня опостылевшую зиму и мечтая о тёплой зелёной весне и самом зелёном дне в году.

И каждый год день святого Патрика неизбежно приходил!

Накануне вечером Никифор Акакиевич стелил на обеденный стол зелёную скатерть, вышитую листочками клевера, доставал стопку зелёных же салфеток, варил картошку в мундирах – на закусь, ставил в холодильник пиво (больше – лучше, поэтому лучше больше) и ложился спать пораньше, чтобы завтра уже поскорей наступило.

А когда оно наступало, Никифор Акакиевич просыпался. И на этом все банальности заканчивались.

Никифор Акакиевич открывал глаза и вместо обычного ворчанья и бормотания издавал ликующий вопль, соскакивал с постели и, обернув вокруг пояса клетчатый кусок шерстяной ткани, галопом мчался к холодильнику. Нет-нет, ни в коем случае не за пивом, как тут многие уже подумали! Никифор Акакиевич считал дурным тоном употреблять пиво до обеда, так и зарубите себе на носу! Поэтому доставал Никифор Акакиевич из холодильника бутылочку минералки, ещё одну бутылочку лаймового  (зелёного!!!) лимонада и быстренько смешивал две эти жидкости в пропорции один к двум. После чего щедро плескал туда виски. Коктейль «Лепрекон» Никифор Акакиевич выпивал в процессе нарезки картошки и большого количества зелёного лука и зелёной петрушки. Чаще всего, к моменту заправки салата майонезом, Никифор Акакиевич успевал проглотить двух-трёх зелёных лепреконов, поэтому не станем осуждать его за то, что получившийся салат назывался просто  закуска. Вот под неё-то Никифор Акакиевич наливал себе в стакан виски на два пальца и, бодрым голосом провозгласив: «Ну, Патрик, с днём тебя!», - лихо опрокидывал в себя налитое.

Вот тут-то и начиналось веселье. Правда, Никифор Акакиевич слабо помнил впоследствии, в чём именно оно заключалось…

Ну, приходили гости в зелёных одеждах, но Никифор Акакиевич их вполне опознавал, ничего необычного в этих зелёных человеках не было. Вполне себе обычным образом они жарили мясо, ели его, пили виски и пиво… Потом, съев и выпив всё у Никифора Акакиевича, шли к какому-нибудь ещё одному любителю кельтской культуры  и там тоже всё съедали и выпивали…

Обойдя всех мало-мальски знакомых кельтоманов, ирландцы шумною толпою перемещались в ближайшее питейное заведение – в сей знаменательный день оно именовалось не иначе, как паб, и веселье продолжалось.

Иногда Никифор Акакиевич понимал, что чрезмерно злоупотребил алкоголем, и тогда начинал играть на своей волынке. И личным опытом доказывал, что получасовой пайп-сет с лёгкостью снимает результаты предшествовавшего энтузиазма и чреватого увлечения крепкими напитками.

Короче говоря, к вечеру Никифор Акакиевич уже нисколько не удивлялся появлению самых что ни на есть настоящих зелёных человечков, грозил им кулаком, а иногда пытался даже поймать с целью отчуждения у них в свою пользу горшочка с золотом… Остальные кельты вели себя не менее разнузданно: пели непотребные песни, швыряли в прохожих зелёным горошком, задирали килты и вообще всячески нарушали.

А утром следующего дня Никифор Акакиевич, напряжённо всматриваясь в смутно знакомое отражение в зеркале и, что-то долго сопоставляя с зеленоватым оттенком лица, со вздохом облегчения понимал, что в холодильнике его ожидает банка Туборг-грин…

А это значит, что неплохо на Патрика погуляли.

Никифор Акакиевич долгое время после того, как встретил однажды бога, ходил весьма раздосадованный своей нерасторопностью.

«Э-эх, растяпа! Бога – и не признал! А ведь всё при нём было: и сияние тебе, и сонмы ангелов вокруг, и музыка небесная…А ведь мог бы сообразить и побыстрее, кто это тут вышагивает. И уж я бы тогда бы – о-го-го! Уж я бы тогда бы – ага-а-а. Всё бы как следоваит у него повыспросил и про то, как это всё тут устроено, и про все тайны мироздания, да и много чего ещё попросил бы у него, он же ж бог, он же ж может всё… И-и-эх, как же я опростоволосился! Одно слово – раззява!», - и ещё много всяких нехороших слов думал Никифор Акакиевич про себя, а иногда даже скрипел зубами и стонал, как будто изо всех сил пнул босой ногой по кирпичу, а изредка даже и плевался.

И, конечно же, каждый раз клялся себе,что теперь будет начеку и ни за что не прозевает второе пришествие бога. И даже составил у себя в голове точный список того, о чём станет просить бога, когда встретит его опять. Список этот, надо сказать, раз от раза пополнялся всё новыми и новыми пунктами, но Никифор Акакиевич прекрасно помнил все предыдущие, а постоянное увеличение списка желаний позиционировал не как неуёмную жадность и природное своё нахальство, а как естественную компенсацию за долгое ожидание второй встречи бога.

Однако, прошло много времени – достаточно много даже для того, чтобы Никифор Акакиевич

Перестал злиться и ругаться на себя нехорошими словами – а бог всё так и не появлялся. Да и поистёрлись уже и почти что пропали те яркие картинки-воспоминания, как шествовал бог навстречу Никифору Акакиевичу, да как порхали вокруг серафимы и трубы величественные громогласно возвещали…

Осталось только какое-то щемящее чувство утраты чего-то такого огромного и радостного, но упущенного в самый распоследний ответственный момент и по собственной же глупости так и не приобретённого.

Вот, примерно в таком расположении духа, весь в тоске и печали, вышел Никифор Акакиевич одним жарким летним днём  прогуляться.

Идёт Никифор Акакиевич, глядит по сторонам и удивляется: какой чёрт потащил его в этот жаркий, душный полдень, в самый зной и пекло на улицу? Нормальные люди все в прохладных местах сидят, квасок холодный потягивают. А ещё лучше – в речке или озере, только нос наружу торчит… Даже воробьи все куда-то попрятались, ни души вокруг. Тишь да гладь, как говорится, только благодатью никакой и не пахнет, жарища адова, ей-ей!

И вдруг видит Никифор Акакиевич, а посреди всей этой жары и пылищи невероятной стоит автомобиль марки малоопределяемой, а вокруг него суетится, полусогнувшись, ещё один такой же идиот-любитель знойного экстрима. Бестолково так суетится, с домкратом в руках, но сразу видно: этому что домкрат, что пассатижи – всё едино: и то, и другое – звуки ему малопонятные. А суетится он, как с ходу определил Никифор Акакиевич, с целью заменить правое переднее. Но, глядя и на то, как тяжко и неровно мужичок дышит, и на мокрое пятно во всю спину, и на открытый зачем-то капот автомобиля, понял Никифор Акакиевич, что стоит этот бедолага тут уже не первый час, да и ещё столько же простоит, пока совсем не зашкворчит как гусь в духовке.

Тут, по всей видимости, тот же самый чёрт, что потащил Никифора Акакиевича на улицу, ещё и за язык его дёрнул:

 - Может, чего помочь? – скрипучим голосом произнёс Никифор Акакиевич.

Мужичок вздрокнул, выпрямился, шумно выдохнул и, повернувшись к Никифору Акакиевичу, улыбнулся ему в лицо.

В этот самый миг Никифор Акакиевич Почувствовал себя так, будто кто-то, хорошенько замахнувшись, въехал ему киянкой промеж глаз. И сразу понял Никифор Акакиевич, сразу узнал: да это же ж бог!

А бог тоже сразу его узнал.

 - А-а, - говорит, - Никифор Акакиевич! А я вот только про тебя думаю. Богатеньким будешь… Или нет, долгожителем? Богатеньким это если бы не узнал, да? Совсем попутал все приметы-то... Ну, да и ладно! А с колесом, - говорит, - уж сделай милость, помоги.

Конечно же, Никифор Акакиевич Имел в списке требований к богу и пункт про долголетие, и про быть богатеньким, но как-то смешно всё это показалось ему на фоне ожидающего замены правого переднего… Справился с ним Никифор Акакиевич За двадцать три минуты, без особой горячки, с чувством, что называется, с толком.

А бог оказался ничего себе мужик. Суетился, правда, много, но удивительным образом не мешал своей суетой, даже как-то наоборот. То ли каким-то образом рассеивал вокруг Никифора Акакиевича этот изнуряющий зной, то ли просто заполнил собой эту мертвенную тишину и пустоту – непонятно. Только почувствовал себя Никифор Акакиевич после замены колеса на удивление свежим и отдохнувшим.

Улыбнулся широко, глядя в глаза богу:

 - Принимай работу!

А бог рукой машет: да нормально, мол, и так всё ясно.

Тут Никифор Акакиевич и спрашивает у бога про то, о чём всё это время думал  – не иначе, как опять чёрт за язык дёрнул:

 - А чего ж ты, такой весь прямо бог, а сам по такой жарище дьявол знает сколько с каким-то колесом возиштьься? Ты же ж бог! Тебе же ж не то что пальцем шевельнуть, тебе ж только подумать достаточно – и всё бы уже само собой сделалось!

Бог улыбнулся как-то растерянно и немного виновато, пожал плечами и развёл руки:

 - А я и думал… На-ко вот лучше, кваску попей, - и достал откуда-то из воздуха обильно запотевшую трёхлитровую банку тёмно-янтарного, ядрёно – аж скулы свело – пахнущего хлебного кваса.

Никифор Акакиевич, вошедши в возраст относительно сознательный – а произошло с ним это лет около шести-семи от роду, когда Никифор Акакиевич уже научился считать, но еще не утратил способности мыслить более-менее связно – стал побаиваться каждого своего очередного Дня рождения.

Причем, с каждым годом беспокойство Никифора Акакиевича по поводу приближающегося очереднолетия все увеличивалось, достигнув со временем размеров всеохватывающей паники и паранойи.

А случилось это с Никифором Акакиевичем по одной очень простой и, даже можно сказать, совершенно банальной причине. Вот как это произошло.

Никифор Акакиевич отмечал свое шестилетие и с огромным удовольствием принимал разнообразные подарки. С гораздо меньшим энтузиазмом Никифор Акакиевич принимал всяческих гостей, но, прожив полных шесть лет, Никифор Акакиевич очень философски относился к наличию в доме количества гостей, понимая, что их наличие в подобного рода дни просто неизбежно, и, сверх того, означает появление некоторого количества подарков, прямо пропорционального количеству этих самых гостей. Естественно, принимая во внимание поправку на любителей халявы.

Вот как раз один из таких любителей и испортил Никифору Акакиевичу тот День рождения – да и все последующие, кстати сказать, тоже.

Решив, по-видимому, как-то скрасить отсуствие подарка, этот, с позволения сказать, гость, начал активно общаться с виновником торжества. И первый же его вопрос оказался губительным для никифоракакиевичева рассудка.

- Ну что, Никифор Акакиевич, - приторно улыбаясь, сказал этот мерзавец, - а сколько же тебе сегодня стукнуло, а?

Никифор Акакиевич не понял: кто стукнул? Чем? За что?..

Тогда словоохотливый любитель халявы, все так же мерзко улыбаясь, охотно пояснил, что в каждый День рождения каждому человеку стукает ровно столько, сколько лет ему исполняется.

Никифор Акакиевич так и не уяснил для себя, кто и чем все же стукает рожденника и насколько этот процесс болезнен, однако факт избиения сомнений не вызывал. Еще Никифор Акакиевич точно знал, что ни в этот, ни в любой другой предыдущий День рождения никем и ничем избиваем не был. Скорее всего, неведомый экзекутор дожидался, пока Никифор Акакиевич подрастет, окрепнет и уж тогда сполна получит все ему причитающееся…

Произведя нехитрые математические подсчеты, Никифор Акакиевич убедился, что в день, когда ему исполнится семь лет, он будет стукнут (с учетом недостуканного в предыдущие разы, естественно) ни много ни мало, а аж целых двадцать восемь раз! Этот вывод поверг Никифора Акакиевича в глубокую задумчивость и заставил озаботиться своим будущим…

Весь промежуток времени до своего восьмого Дня рождения Никифор Акакиевич посвятил изучению вопроса личной безопасности и предотвращения травм.

День своего семилетия Никифор Акакиевич встречал, несмотря на тридцатиградусную жару, в форме хоккейного вратаря, надетой, для верности, на две стеганые фуфайки. И с той поры так стало происходить каждый год.

Зато в относительной безопасности…

Никифор Акакиевич всем сердцем возлюбил звуки волынки.

Всякий раз, заслышав этот заунывный, мерзкий, и гнусно-протяжный, гул Никифор Акакиевич делался ещё более похожим на абсолютно умалишённого человека и принимал, притом совершенно бессознательно, бесконечно счастливый и безумно-радостный вид. Вместе  с этим

Никифор Акакиевич начинал как-то непроизвольно подпрыгивать и производил одновременно какие-то бестолковые и малопредсказуемые движения и взмахи руками, тоже, по всей видимости, бессознательные.

Вскоре окружающие стали замечать, что Никифор Акакиевич пребывает в подобном состоянии подавляющую часть времени. Оказалось, что Никифор Акакиевич обзавёлся плейером и огромным количеством записей волыночных звуков, столь милых его сердцу.

Потом плейер сгорел, конечно же, однако к тому времени Никифор Акакиевич уже в нём не нкждался, поскольку пронзительный визг волынок, покоривший сердце Никифора Акакиевича, поразил заодно и его мозг.

Поражение мозга, несомненно, оказалось критичным, ибо Никифор Акакиевич возомнил, будто он, по его собственному выражению, сумел постичь всё скорбное величие этого инструмента. Более того, поражение мозга оказалось ещё и прогрессирующим – это стало очевидным после того, как Никифор Акакиевич для полного и окончательного постижения скорбного волынкового величия восхотел научиться играть на сем непотребном инструменте.

Много долгих несколько лет волыночное поражение мозга Никифора Акакиевича не прогрессировало, он даже сумел научиться придавать своим конвульсивным движениям вид некоего подобия традиционных народных танцев горных жителей Великобритании.

Но на поправку Никифор Акакиевич не пошёл, как на то надеялись друзья и знакомые. К величайшему прискорбию последних, у Никифора Акакиевича вместо малослышимого, а потому относительно безвредного плейера, завелась самая что ни на есть настоящая волынка.

Вот тогда-то и приключилось самое страшное: Никифор Акакиевич стал на ней играть!!! Неудивительно, что через какое-то очень непродолжительное время поражение мозга настигло и многих окружающих Никифора Акакиевича людей. Причем, подвержены ему оказались все, кто находился в радиусе слышимости этого, надо сказать, весьма не тихого инструмента, в особенности глухая соседка баба Надя, начинавшая стучать в стену чем-то тяжёлым уже на третьей минуте ежечасных сорокапятиминутных упражнений Никифора Акакиевича. Никифор Акакиевич же, воспринимая этот нервно-гневный стук как знаки одобрения, всякий раз улавливал в них какой-то незамысловатый ритм, и, подстраиваясь под него, радовался за бабу Надю, так скоро излечившуюся от глухоты.

Сейчас уже очень многие друзья и знакомые Никифора Акакиевича при звуках волынки начинают блаженно улыбаться и покачиваться или подпрыгивать – в зависимости от слышимой мелодии.

Граждане! Будьте бдительны! Волыночное поражение мозга – внезапный и коварный недуг!

А Никифор Акакиевич твёрдо намерен обзавестись большой хайлэнд волынкой – она, говорят, погромче и попронзительнее уже имеющейся будет…