Никифор Акакиевич, вошедши в возраст относительно сознательный – а произошло с ним это лет около шести-семи от роду, когда Никифор Акакиевич уже научился считать, но еще не утратил способности мыслить более-менее связно – стал побаиваться каждого своего очередного Дня рождения.

Причем, с каждым годом беспокойство Никифора Акакиевича по поводу приближающегося очереднолетия все увеличивалось, достигнув со временем размеров всеохватывающей паники и паранойи.

А случилось это с Никифором Акакиевичем по одной очень простой и, даже можно сказать, совершенно банальной причине. Вот как это произошло.

Никифор Акакиевич отмечал свое шестилетие и с огромным удовольствием принимал разнообразные подарки. С гораздо меньшим энтузиазмом Никифор Акакиевич принимал всяческих гостей, но, прожив полных шесть лет, Никифор Акакиевич очень философски относился к наличию в доме количества гостей, понимая, что их наличие в подобного рода дни просто неизбежно, и, сверх того, означает появление некоторого количества подарков, прямо пропорционального количеству этих самых гостей. Естественно, принимая во внимание поправку на любителей халявы.

Вот как раз один из таких любителей и испортил Никифору Акакиевичу тот День рождения – да и все последующие, кстати сказать, тоже.

Решив, по-видимому, как-то скрасить отсуствие подарка, этот, с позволения сказать, гость, начал активно общаться с виновником торжества. И первый же его вопрос оказался губительным для никифоракакиевичева рассудка.

- Ну что, Никифор Акакиевич, - приторно улыбаясь, сказал этот мерзавец, - а сколько же тебе сегодня стукнуло, а?

Никифор Акакиевич не понял: кто стукнул? Чем? За что?..

Тогда словоохотливый любитель халявы, все так же мерзко улыбаясь, охотно пояснил, что в каждый День рождения каждому человеку стукает ровно столько, сколько лет ему исполняется.

Никифор Акакиевич так и не уяснил для себя, кто и чем все же стукает рожденника и насколько этот процесс болезнен, однако факт избиения сомнений не вызывал. Еще Никифор Акакиевич точно знал, что ни в этот, ни в любой другой предыдущий День рождения никем и ничем избиваем не был. Скорее всего, неведомый экзекутор дожидался, пока Никифор Акакиевич подрастет, окрепнет и уж тогда сполна получит все ему причитающееся…

Произведя нехитрые математические подсчеты, Никифор Акакиевич убедился, что в день, когда ему исполнится семь лет, он будет стукнут (с учетом недостуканного в предыдущие разы, естественно) ни много ни мало, а аж целых двадцать восемь раз! Этот вывод поверг Никифора Акакиевича в глубокую задумчивость и заставил озаботиться своим будущим…

Весь промежуток времени до своего восьмого Дня рождения Никифор Акакиевич посвятил изучению вопроса личной безопасности и предотвращения травм.

День своего семилетия Никифор Акакиевич встречал, несмотря на тридцатиградусную жару, в форме хоккейного вратаря, надетой, для верности, на две стеганые фуфайки. И с той поры так стало происходить каждый год.

Зато в относительной безопасности…

Никифор Акакиевич всем сердцем возлюбил звуки волынки.

Всякий раз, заслышав этот заунывный, мерзкий, и гнусно-протяжный, гул Никифор Акакиевич делался ещё более похожим на абсолютно умалишённого человека и принимал, притом совершенно бессознательно, бесконечно счастливый и безумно-радостный вид. Вместе  с этим

Никифор Акакиевич начинал как-то непроизвольно подпрыгивать и производил одновременно какие-то бестолковые и малопредсказуемые движения и взмахи руками, тоже, по всей видимости, бессознательные.

Вскоре окружающие стали замечать, что Никифор Акакиевич пребывает в подобном состоянии подавляющую часть времени. Оказалось, что Никифор Акакиевич обзавёлся плейером и огромным количеством записей волыночных звуков, столь милых его сердцу.

Потом плейер сгорел, конечно же, однако к тому времени Никифор Акакиевич уже в нём не нкждался, поскольку пронзительный визг волынок, покоривший сердце Никифора Акакиевича, поразил заодно и его мозг.

Поражение мозга, несомненно, оказалось критичным, ибо Никифор Акакиевич возомнил, будто он, по его собственному выражению, сумел постичь всё скорбное величие этого инструмента. Более того, поражение мозга оказалось ещё и прогрессирующим – это стало очевидным после того, как Никифор Акакиевич для полного и окончательного постижения скорбного волынкового величия восхотел научиться играть на сем непотребном инструменте.

Много долгих несколько лет волыночное поражение мозга Никифора Акакиевича не прогрессировало, он даже сумел научиться придавать своим конвульсивным движениям вид некоего подобия традиционных народных танцев горных жителей Великобритании.

Но на поправку Никифор Акакиевич не пошёл, как на то надеялись друзья и знакомые. К величайшему прискорбию последних, у Никифора Акакиевича вместо малослышимого, а потому относительно безвредного плейера, завелась самая что ни на есть настоящая волынка.

Вот тогда-то и приключилось самое страшное: Никифор Акакиевич стал на ней играть!!! Неудивительно, что через какое-то очень непродолжительное время поражение мозга настигло и многих окружающих Никифора Акакиевича людей. Причем, подвержены ему оказались все, кто находился в радиусе слышимости этого, надо сказать, весьма не тихого инструмента, в особенности глухая соседка баба Надя, начинавшая стучать в стену чем-то тяжёлым уже на третьей минуте ежечасных сорокапятиминутных упражнений Никифора Акакиевича. Никифор Акакиевич же, воспринимая этот нервно-гневный стук как знаки одобрения, всякий раз улавливал в них какой-то незамысловатый ритм, и, подстраиваясь под него, радовался за бабу Надю, так скоро излечившуюся от глухоты.

Сейчас уже очень многие друзья и знакомые Никифора Акакиевича при звуках волынки начинают блаженно улыбаться и покачиваться или подпрыгивать – в зависимости от слышимой мелодии.

Граждане! Будьте бдительны! Волыночное поражение мозга – внезапный и коварный недуг!

А Никифор Акакиевич твёрдо намерен обзавестись большой хайлэнд волынкой – она, говорят, погромче и попронзительнее уже имеющейся будет…

Никифор Акакиевич был одним из тех, кого назвали потом учениками человека, ставшего впоследствии символом какой-то мировой религии.

Только сначала не было ни учеников, ни мировых религий, ни символов, а была группа товарищей-знакомых садоводов-любителей. Они иногда собирались у кого-нибудь на даче, пили чай и разговаривали всякие разговоры и беседовали разные беседы.

И вот однажды собрались они у Никифора Акакиевича и стали, по обыкновению, пить чай и беседовать разговоры про веру и религию. Мол, чего это такое и чем одно от другого отличается.

Долго беседовали, спорили, ругались, махали руками, чуть не подрались и выпили два самовара чаю. А когда все немного успокоились, один из собравшихся взял яблоко, покрутил его в руке, и сказал:

 - Вот. Яблоко.

И все согласно закивали головами, мол, ну да, яблоко, сами видим…

Тогда этот человек ещё немного покрутил в руке яблоко, сунул его кому-то, стоявшему рядом, и спросил:

 - Какое оно?

Стоявший рядом взял яблоко, тоже  покрутил его в руке, подумал немного, и сказал:

 - Спелое.

И отдал его кому-то дальше. Следующий садовод-любитель взял яблоко, понюхал его, и, передавая следующему, сказал:

 - Ароматное.

 - Да нет же, - возразил первый, - спелое.

 - Ароматное, - упрямо ответил второй.

 - Ну что вы, - подключился третий, - ежу понятно, что оно тяжёлое!

 - Да нет же, спелое, - сказал первый

 - Ароматное, - упрямо сказал второй.

 - Нет! Тяжёлое! – стал гнуть своё третий.

И тут загалдели остальные:

 - Красное!.. Прохладное!.. Твёрдое!.. Червивое!..

И ну давай опять ругаться, орать и руками размахивать.

А когда утомились немного, успокоились и притихли, смотрят, а Никифор Акакиевич

 Сидит в уголке молча и только носом шмыгает. Все воззрились на него, а тот садовод-любитель, который самый первый взял яблоко, ласково так спросил:

 - Ну, а ты, Никифор Акакиевич

, что скажешь?

Никифор Акакиевич

 Затравленно оглянулся, шмыгнул носом и сипло, но гордо заявил:

 - Съел!